Когда-то, в школьные и студенческие годы, я учила много стихов. Во-первых, по учебе. Во-вторых, потому что нравились. Моей обязанностью было мыть вечером посуду, и за полчаса я успевала выучить стихотворение. Зачем я это делала? Просто нравилось.
Сейчас мы часто избегаем того, что не имеет практической пользы. Слишком заполнена суетой наша жизнь, и лента новостей никак не кончается, и ждут непрочитанные книги, непрослушанные подкасты, непосмотренные фильмы. Надо быть продуктивным! Какие уж тут стихи?
Я намеренно не говорю сейчас о пользе для мозга, речи, мышления, памяти. Учить стихи, держа в голове только эти вещи, – издевательство над поэзией. Вряд ли Пушкин, Блок или Бернс были бы рады, что плоды их творчества используют для тренировки, как гантели в спортзале.
Я намеренно не говорю про то, что задают в школе. Есть стихи, которые нужно выучить, потому что они в программе. Нравятся они или нет – неважно. Важно сделать то, чего требует учитель.
И не про конкурсы чтецов я сейчас говорю. Они важны и полезны, но стихи, которые готовит к ним ребенок, далеко не всегда отзываются в сердце. Хотя бывает, конечно.
Я про стихи, которые человек учит по любви, для себя, потому что понравились. Не обязательно, что у нас есть слушатели, да иногда и не хочется рассказывать. Они звучат в голове, возникают в ответ на разные ситуации – от красивого заката, до встреченного на улице пьянчужки. Они расширяют взгляд на мир – и это не про знания вовсе.
Этим летом мы с детьми устроили челлендж. Выбирали каждый одно стихотворение, учили, а к концу недели устраивали маленький поэтический вечер
Этим летом мы с детьми устроили челлендж. Выбирали каждый одно стихотворение в неделю, учили, а к концу недели устраивали маленький поэтический вечер за чаем под дачным абажуром. Читали по очереди и слушали, а вместе с нами – приехавший с работы папа, бабушка и дедушка.
Расскажу немного о выборе и о восприятии стихов детьми.
Старшей дочке 12,5 лет. Она опытный, самостоятельный читатель. Она захотела подобрать себе стихи сама – и выбрала Николая Рубцова. Листала сборник, читала – и остановилась на двух текстах, разных по настроению, по идее, но удивительно схожих в одном: любви к родной северной земле.
В минуты музыки печальной
Я представляю желтый плес,
И голос женщины прощальный,
И шум порывистых берез,
И первый снег под небом серым
Среди погаснувших полей,
И путь без солнца, путь без веры
Гонимых снегом журавлей…
Давно душа блуждать устала
В былой любви, в былом хмелю,
Давно понять пора настала,
Что слишком призраки люблю.
Но все равно в жилищах зыбких –
Попробуй их останови! –
Перекликаясь, плачут скрипки
О желтом плесе, о любви.
И все равно под небом низким
Я вижу явственно, до слез,
И желтый плес, и голос близкий,
И шум порывистых берез.
Как будто вечен час прощальный,
Как будто время ни при чем…
В минуты музыки печальной
Не говорите ни о чем.
Второе стихотворение – «Вологодский пейзаж»:
Живу вблизи пустого храма,
На крутизне береговой,
И городская панорама
Открыта вся передо мной.
Пейзаж, меняющий обличье,
Мне виден весь со стороны
Во всем таинственном величье
Своей глубокой старины.
Там, за рекою, свалка бревен,
Подъемный кран, гора песка,
И торопливо – час не ровен! –
Полощут женщины с мостка
Свое белье – полны до края
Корзины этого добра,
А мимо, волны нагоняя,
Летят и воют катера.
Сады. Желтеющие зданья
Меж зеленеющих садов
И темный, будто из преданья,
Квартал дряхлеющих дворов,
Архитектурный чей-то опус,
Среди квартала… Дым густой…
И третий, кажется, автобус
Бежит по линии шестой.
Где строят мост, где роют яму,
Везде при этом крик ворон,
И обрывает панораму
Невозмутимый небосклон.
Кончаясь лишь на этом склоне,
Видны повсюду тополя,
И там, светясь, в тумане тонет
Глава безмолвного кремля…
Мы говорили с дочкой об удивительной точности, с которой поэт изображает в первом случае сложные чувства, накрепко связанные с опытом и окружением, а во втором – реальность вокруг. И как здорово у него получается опоэтизировать эту реальность. Потому что и свалка бревен, и полощущие белье женщины, и стройка, и автобусы, бегущие мимо старых дворов, рождают картину, полную спокойной провинциальной красоты. Мне особенно радостно, что дочка, вологжанка в четвертом поколении, понимает и уже по-настоящему любит свою неяркую землю.
Сын, ему 11, выбрал стихотворение Алексея Константиновича Толстого про Илью Муромца. Объемное – ему хотелось проверить себя, сможет ли он осилить большой текст. Сложное – в нем много устаревших слов, историзмов, у него непростой сюжет, кое-где проглядывает неочевидная горькая ирония обиженного на князя богатыря. Материи для вчерашнего четвероклассника непростые, но я постаралась объяснить. И он понял: может быть, не все – в силу опыта, но общую мысль уловил. Всю жизнь Илья служил верой и правдой, и вот его обидели, и он уехал из Киева. И с одной стороны ему грустно, и больно, и молодые занимают его место, а с другой стороны – за городскими стенами дышится легче и радостнее. Есть у старого Ильи то, чего не отнять ни князю, ни молоды витязям:
Снова веет воли дикой
На него простор,
И смолой и земляникой
Пахнет темный бор.
С младшей дочкой, ей девять, выбрали тоже Алексея Толстого:
Где гнутся над омутом лозы,
Где летнее солнце печет,
Летают и пляшут стрекозы,
Веселый ведут хоровод.
«Дитя, подойди к нам поближе,
Тебя мы научим летать,
Дитя, подойди, подойди же,
Пока не проснулася мать!
Под нами трепещут былинки,
Нам так хорошо и тепло,
У нас бирюзовые спинки,
А крылышки точно стекло!
Мы песенок знаем так много,
Мы так тебя любим давно –
Смотри, какой берег отлогий,
Какое песчаное дно!»
Младшая дочка у меня особенно любит все красивое. И в этом стихотворении она увидела много красоты: тихую воду, ветви, склонившиеся над ней, стрекоз, поющих песенки ребенку. «Не чувствуешь ничего подозрительного?» – спрашиваю я. Она хмурится и постепенно догадывается: обманчивая красота скрывает опасность глубокого омута. Для меня, мамы, от этого привлекательного пейзажа веет бедой, которая маскируется под безмятежность. Но и ребенок, чей взгляд парой вопросов направляется на неочевидные детали, чувствует этот холодок.
После недолгого разговора с ребенком стихотворение становится интересно учить
Вот что может пробудить стихотворение! И после недолгого разговора его становится интересно учить.
Учат дети сами, быстро и легко. Я же со скрипом учу свое (обещала ведь тоже участвовать в челлендже). Я выбрала Бориса Пастернака:
Пронесшейся грозою полон воздух.
Все ожило, все дышит, как в раю.
Всем роспуском кистей лиловогроздыx
Сирень вбирает свежести струю.
Все живо переменою погоды.
Дождь заливает кровель желоба,
Но все светлее неба переходы,
И высь за черной тучей голуба.
Рука художника еще всесильней
Со всех вещей смывает грязь и пыль.
Преображенней из его красильни
Выходят жизнь, действительность и быль.
Воспоминание о полувеке
Пронесшейся грозой уходит вспять.
Столетье вышло из его опеки.
Пора дорогу будущему дать.
Не потрясенья и перевороты
Для новой жизни очищают путь,
А откровенья, бури и щедроты
Душе воспламененной чьей-нибудь.
Училось трудно. Сказывалось долгое отсутствие практики. Но ударить в грязь лицом перед детьми не хотелось, поэтому к намеченному вечеру выучилось.
Мы сидели в беседке и пили чай, под абажуром носилась ночная бабочка. Дети читали свои стихи. Потом слушали меня и вспоминали грозу, прошумевшую недавно над нашей дачей.
Мы говорили мало, негромко и с большими паузами – хотелось еще стихов. Я радовалась, что непонятное мы разобрали раньше. Кто учил – понимал, что учит, кто слушал – слушал музыку стиха, не вникая во все детали. Это тоже важно, ведь поэзия – это неуловимое, но ощутимое настроение.
«Как полюбить поэзию?» – иногда спрашивают меня. Как сделать, чтобы дети ее полюбили? Читать. Говорить о том, что чувствуешь. И учить, конечно
Мы выбрали новые стихи – Волошина, Пушкина, Никитина, Тютчева. Они подходят для сердцевины лета. Они говорят о красоте Божьего мира, подмечая неочевидное, трудноопределимое, касающееся и взгляда, и души едва заметно. За это мы и любим поэзию.
«Как ее полюбить?» – иногда спрашивают меня. Как сделать, чтобы дети ее полюбили?
Читать. Говорить о том, что чувствуешь. И учить, конечно.
