Русский язык и праведность – вот две путеводные звезды, которые для Николая Семёновича Лескова всегда стояли рядом на небосклоне его творчества. Они указывали путь ему, а через него – и нам, читателям.
О чём бы ни писал Лесков – всё упирается в одно: как русскому человеку найти свой настоящий, праведный путь. Без внутренней правды мы хиреем, мечемся, деградируем. Он эту правду искал всю жизнь – и нашёл там, где и следовало: внутри человека, в его совести.
Тёплая вера «за пазушкой»
Лесков не был моралистом. Он прекрасно понимал: никакие внешние правила, даже самые верные, сами по себе человека не исправят. Пока он сам не захочет, пока не услышит и не примет сердцем, внутри, голос Божий – толку не будет. Это и есть та самая простая, сердечная, «за пазушкой» вера, о которой он писал. Не показная, а тёплая, живая.
Сам писатель однажды признался:
«Я более всех представлений о Божестве люблю этого нашего русского Бога, который творит себе обитель ‟за пазушкой”».
Не в далёких небесах, не в книжной премудрости – а тут, у самого сердца.
В рассказе «На краю света» Лесков развивает этот образ: тут, у сердца, «за пазушкой»,
«тайны… очень большие творятся – вся благодать оттуда идёт: и материно молоко детопитательное, и любовь там живёт, и вера… сердцем одним её только и вызовешь, а не разумом. Разум её не созидает, а разрушает: он родит сомнения <…>, а вера покой даёт, радость даёт…».
Вот он, ключ ко всему Лескову. Не ум, не образованность, не интеллектуальные выкладки – а сердце. Простое, чистое, согретое любовью сердце. Именно там теплится вера, которая спасает и человека, и – как мы увидим дальше – целый мир.
Родня по духу: Лесков и Достоевский
Интересно, как близко подходят друг к другу Лесков и Достоевский. И тот, и другой писали о вере как основе всего русского – и общества, и культуры, и государства. Оба искали праведников, видели угрозу в революционном нигилизме. Оба, как могли, предупреждали – мы-то теперь знаем, что их пророчества сбылись.
Разница не в сути, а в стиле. Лесков – больше историк, сказочник, ирония у него добрая (в отличие от щедринской). Достоевский – психолог, серьёзен, реалистичен. Но оба видели одну и ту же загадку: как в одном русском человеке уживаются ангел и бес, святость и бездна.
«Очарованный странник»
Иллюстрация к повести Н. С. Лескова «Очарованный странник». Художник: Дмитрий Исидорович МитрохинИз всего, что я прочёл, лично для меня лучшая вещь Лескова – «Очарованный странник». Такой здесь запас жизни, любви, простоты, что на всех хватит. Эта вещь – про то, насколько широк человек, насколько он глубок и неоднозначен, насколько он несводим ни к чему тварному. Понять, принять, исцелить и утешить его может только Творец и Промыслитель Бог. Читаешь – и словно родниковой воды напился. И всё хочется ещё.
«Очарованный странник» – это ведь не про готового святого. Главный герой – Иван Северьяныч Флягин – поначалу выглядит страшновато: и монаха погубил (невольно), и татарина насмерть засек, и в блуде жил, и пьянствовал, и Грушеньку убил… Но милостивый Господь ведёт его именно через падения. Человек познаёт всю глубину своей слабости – и только тогда учится смирению.
Флягин не ищет святости. Она сама его находит. Он «очарован» жизнью – Промыслом Божиим, который ведёт его кружными путями. В конце концов он идёт в монастырь, но и там остаётся собой – живым, нескладным, настоящим.
Кстати, о фамилии. Наверняка фамилия Флягин – не случайна. Фляга, бутылка. И действительно, герой, проживая свою жизнь, с каждым этапом как будто наполняется «новым вином» – новыми уроками, новыми скорбями, новыми открытиями о себе и о Боге. Рассказывая же свою историю попутчикам, он переливает это вино в нас, читателей. Главный урок, который он переливает, – близость Божия к человеку, действительность Его неисповедимого и спасающего Промысла. Господь не оставляет Флягина ни в татарском плену, ни в цыганском искушении, ни в солдатских мытарствах. И это «очарование» – не обман, а подлинная встреча с Промыслом, который ведёт человека самыми удивительными путями к спасению.
Господь не оставляет Флягина ни в татарском плену, ни в цыганском искушении, ни в солдатских мытарствах
Какой отсюда вывод? Не стоит отчаиваться, глядя на свои грехи. И не надо судить другого – может, его путь как раз такой: извилистый, через тьму – к свету. Лесковский праведник – не статуя, не икона, а живая душа, которая дышит Богом, взыскует Его даже посреди грязи, греха и, казалось бы, невыносимых условий.
«Запечатлённый ангел»
Иллюстрация к повести Н. С. Лескова «Запечатленный ангел». Художник: Дмитрий Исидорович МитрохинВ этой повести Лесков наряду с основным повествованием являет нам дивный образ – беззлобного монаха, старца Памву. Лесков прямо называет его «идеалом смирения, беззавистности и безгневности». Многие исследователи видят в нём намёк на преподобного Серафима Саровского – такого же ласкового, никого не осуждающего, всепрощающего.
В чём же его сила? Этот монах не спорит, не обличает, не доказывает свою правоту. Он просто светит – той самой тёплой, сердечной верой «за пазушкой». К нему приходят люди разного толка, и он никого не отталкивает, никого не поучает свысока. Он молится, и через его молитву Господь касается сердца человеческого – в нём поселяется не иконописный, но живой ангел Божий.
Он молится, и через его молитву Господь касается сердца человеческого – в нём поселяется не иконописный, но живой ангел Божий
За этим чудом стоит важный исторический и духовный подтекст. В повести показано обращение группы старообрядцев в Православие. С одной стороны, Лесков фиксирует кризис старообрядчества – ожесточение, формализм, недоверие к «официальной» Церкви. С другой стороны, он показывает, что встречает их в Православии – хотя и чрезвычайно редкий, но всё же живой образ святости. Этим образом и становится Памва, «безгневный» и «беззавистный».
Здесь Лесков подводит нас к очень тонкой мысли. Даже желание обладать частью Царствия Божия может быть заражено гордостью, если оно исходит от внешней ревности не по разуму. Гордость способна прятаться под маской благочестия – когда человек взыскует не Бога, а «своего места» в раю, когда он борется не за истину, а за победу своей партии. Памва же, напротив, смиряется до того, что считает себя недостойным Царства Небесного – и тем самым оказывается способным принять Божию милость. Вот где смирение, которое сильнее любой гордыни, даже окрашенной религиозной ревностью.
И как же это созвучно главной мысли Лескова: надо просто быть, просто жить, просто светить, не мудрствуя об излишнем. Беззлобный монах именно таков – он просто не думает о себе ничего, и это позволяет ему просто, то есть всецело и без остатка, любить Бога и ближнего. И любовь эта оказывается сильнее любых мирских распрей и соблазнов.
Образ праведников
Не будет преувеличением сказать, что писатель видел главную задачу своего творчества в нахождении и художественном описании праведников, на которых, по народному и библейскому убеждению, держится жизнь в мире. «Город стоит на трёх праведниках» – эту мысль он повторял в разных вариациях на протяжении всей своей жизни.
Как-то раз, вспоминает сам Лесков в предисловии к циклу «Праведники», один известный литератор обвинил его в том, что он во всех соотечественниках видит лишь одни гадости и мерзости. И тогда Лесков дал себе обещание: пойти и отыскать тех, в ком есть доброе, светлое, праведное. И он нашёл их: «бескорыстных чудаков и мастеров-самоучек, мучеников и страдальцев, человеколюбцев и философов…». Так родился знаменитый цикл, который стал делом всей его жизни.
Какие же рассказы входят в этот цикл? Назову лишь некоторые: «Однодум» – о квартальном Рыжове, который отказался брать взятки и жил по Священному Писанию, да так строго, что вызывал недоумение у начальства. «Пигмей» – о совестливом сотруднике полиции, который, вопреки своим служебным обязанностям, спас от незаслуженного наказания иностранца. «Шерамур» – о человеке, который тайно делал добро и скрывал это под маской чудачества. «Человек на часах» – история о солдате, который нарушил устав, чтобы спасти утопающего, и был наказан за «преступление» – но по совести поступил праведно. «Фигура» – об офицере, который не побоялся пойти против начальства ради верности христианским принципам. И, конечно, «Инженеры-бессребреники» – о трагической судьбе честного инженера Фермора, а также о Дмитрии Брянчанинове – будущем святителе Игнатии.
Всех их объединяет одно: они живут не как все, не по течению, а по внутреннему закону правды.
Личность или масса?
Николай Лесков в 1880 г.Мы, с подачи современных и не очень учебников, привыкли видеть в истории движение масс, глобальных процессов. И, действительно, массы – безликий строительный материал, инертный и пассивный. Лесков же, вслед за Библией, понимает, что двигают, направляют и строят историю – личности, как злые, так и добрые. Само существование истории и всё хорошее в ней напрямую зависит от количества среди людей праведных личностей.
Лесков – уникальный писатель, «незамеченный гений», как говорили о нём современники. Да и сегодня это определение отражает его судьбу. Он стоял несколько в стороне от «большой» литературы своего времени, не вписывался в модные течения. Но именно он большую часть своего творчества посвятил феномену праведности. Причём праведности не далёкой и книжной, а праведности – здесь и сейчас, праведности фактической и живой, пусть даже противоречивой.
Он большую часть своего творчества посвятил феномену праведности. Причём праведности не книжной, а фактической и живой, пусть даже противоречивой
Почему эта тема стала для него центральной? Ответ – в биографии. Его отец, Семён Дмитриевич Лесков, по словам самого писателя, был «большим, замечательным умником» и отличался редкой честностью: «религиозностью, прекрасным умом, честностью и твердостью убеждений, из-за чего наживал себе очень много врагов». Чиновник, который не брал взяток и жил по совести в мире, где это было не принято – вот он, первый и самый важный пример для будущего писателя. И сам писатель таким был – чудаком, который искал правду там, где другие искали выгоду.
Праведность – не от ума, а от сердца
Что же такое праведник, по Лескову? Праведник – всегда чудак, особенный, непохожий на других человек. Главный ориентир для него – его собственная совесть. Здесь важно подчеркнуть ещё одну лесковскую мысль. Праведность у него – не от интеллекта, не от одарённости какими-то чрезвычайными талантами. Не ум, не образование, не социальный статус делают человека праведным. Праведность – от простоты сердца и чистоты совести. Вспомним его героев: Флягин – бывший конэсер; Рыжов из «Однодума» – мелкий квартальный надзиратель; они не блещут умом, не читали Канта, не решают алгебраических уравнений. Но в них есть та самая сердечная, нерассуждающая правда, которая и есть подлинная праведность.
Праведник – всегда чудак, особенный, непохожий на других человек. Главный ориентир для него – его собственная совесть
И здесь мы выходим на удивительное свойство. Праведность, по Лескову, – антицивилизационна, в хорошем смысле этого слова. Цивилизация усложняет, изощряет, придумывает тысячи «как надо», «как принято», «как выгодно». Она учит просчитывать, притворяться, находить компромиссы с совестью. А праведность возвращает человека к первозданной простоте. Она не нуждается в дипломах и регалиях. Более того, слишком «умный» праведник часто оказывается опасным для себя и других – вспомним хотя бы семинариста Овцебыка или инженера Фермора, которые перенапряглись и сломались от своего интеллектуального праведничества, от своей убеждённости в личной правоте и осуждения других.
Неслучайно Господь в Евангелии говорит: «Благодарю Тебя, Отче, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам» (Мф. 11, 25). Лесков это евангельское открытие воплотил в своих героях. Праведность – это не диплом, не академическое звание. Это состояние души, доступное любому, кто послушается не своего ума, а своего сердца и голоса Божия в совести.
Кратко о лесковских праведниках
Если попытаться обобщить то, что разбросано по разным рассказам и повестям Лескова, вырисовывается цельная картина.
Во-первых, праведники есть. Лесков не придумывает их – он находит в русской жизни, среди самых разных людей, и убедительно показывает читателю, что это не выдумка и не благочестивая легенда.
Во-вторых, их очень мало. Это редкие сосуды, единицы на тысячи, а то и на десятки тысяч. Малость их числа подчёркивает, насколько труден путь праведности в падшем мире. Поэтому на земле так мало настоящего чистого добра.
Малость их числа подчёркивает, насколько труден путь праведности в падшем мире. Поэтому на земле так мало настоящего чистого добра
В-третьих, они живут против течения, в нравственном конфликте с большинством. Им тесно среди тех, кто предпочитает жить «как все», кто боится выделиться совестью. Оттого они и страдают – не только от внешних гонений, но и от внутреннего одиночества.
В-четвёртых, праведники руководствуются совестью, а не господствующими общественными настроениями – «так принято». Для них не существует авторитета большинства или сословных обычаев. Есть только внутренний голос Божий и заповедь – и они следуют этому голосу даже тогда, когда это невыгодно, опасно или смешно в глазах окружающих.
В-пятых, именно на них, собственно, и держится мир. Не на чиновниках, не на богатых, не на военных, а на этих тихих правдолюбцах. Они подобны здоровому фундаменту под ветхим домом: пока он цел, строение ещё кое-как стоит, как-то держится.
Лесков не замыкает праведность в границах Православия. Для него праведность есть универсальное свойство человеческой души, искренне откликающейся на зов Божий
В-шестых, праведники бывают в любом народе и любой вере. Лесков не замыкает праведность в границах Православия. Для него праведность есть универсальное свойство человеческой души, искренне откликающейся на зов Божий. Это, пожалуй, самое спорное утверждение писателя. Думаю, с ним можно будет согласиться, если провести четкую границу между праведностью и святостью. Праведность как жизнь по совести возможна везде и для всех. Святость же, как евангельское совершенство по Христу, возможна только в Православной Церкви.
«Весь мир лежит во зле» (1Ин. 5, 19). Праведники – исключение из этого обобщения. Они – те, кто не пассивно лежат, но деятельно противостоят злу. Без этого исключения мир просто развалился бы. Смертоносный закон греха победил бы окончательно, если бы не праведники. Парадокс в том, что сам мир этого не понимает: он гонит праведников, высмеивает их, выталкивает на обочину – и тем самым подрубает сук, на котором сидит.
На ком стоит мир?
Тут надо внести важную поправку. Читая Лескова, думаешь: вот они, столпы. Но если быть честным до конца – эти столпы и сами нуждаются в поддержке. Без Бога они – ничто. Земля держится не на самих праведниках, а на милости, на благодати, которую Господь посылает миру ради их молитв, через их слова и дела. Это тонкое, но важное различие.
Земля держится не на самих праведниках, а на милости, на благодати, которую Господь посылает миру ради их молитв, через их слова и дела
Вспомним Ветхий Завет. Бог говорит Аврааму: если найду в Содоме десять праведников, то ради них пощажу весь город (ср. Быт. 18, 22–33). Не за их заслуги, как награду, а по милости – ради их присутствия. Или пророк Иезекииль: искал Бог человека, который стал бы «в проломе» перед Ним за землю, – и не нашёл. И случилась катастрофа (ср. Иез. 22, 30). А Новый Завет прямо говорит: «Много может усиленная молитва праведного» (Иак. 5, 16).
Так что праведник – не фундамент. Фундамент – Христос. Праведник – это живая «соль», которая не даёт миру сгнить окончательно (ср. Мф. 5, 13). Это свеча, которая горит – и, пока она горит, Господь щадит всех нас, неразумных.
Задачи воспитания
Если подумать и применить лесковский взгляд к педагогике, станет понятным, что главная наша задача – не муштровать детей, не пичкать их правилами. А жить по совести, по Евангелию – и тем самым светить самим. От этого света просветятся и зажгутся другие. Только так вокруг станет больше внутренне свободных, сердечных, праведных людей. Потому что всё – и дом, и страна, и мир – держится именно на них. Или, точнее, на той милости, которую они привлекают своей молитвой, своим образом жизни.
В книгах Лескова читатели из поколения в поколение обретают живую воду для усталой души
Праведники воспитываются не назиданием и давлением, а примером. Тихой, простой жизнью по совести. Не лезь с указкой, не требуй – просто живи. Просто свети. Не мудрствуй излишне. А остальное Господь управит, «имиже веси судьбами».
В книгах Лескова читатели из поколения в поколение обретают живую воду для усталой души. Его герои – не хрестоматийные святые, а наши братья во плоти: всегда настоящие. Они не знают о своей праведности – и в этом, наверное, её главный секрет. Возможно, если бы мы чаще читали Лескова, искренне пытались подражать его праведникам и реже учили друг друга жизни – мир стал бы теплее, светлее и человечнее.
Трагедия позднего Лескова
Говоря о лесковских праведниках и их поиске Божией правды, нельзя обойти молчанием весьма печальный факт биографии самого писателя – его позднее увлечение учением Льва Николаевича Толстого и, как следствие, отход от Православной Церкви. Это та самая «тайна беззакония», которая подстерегает человека, искренне жаждущего истины, но по человеческой немощи сбивающегося с пути.
Судя по имеющимся биографическим данным, Лесков так и не вернулся в лоно Православной Церкви до самой своей кончины 5 марта 1895 года. Мы не располагаем документальными свидетельствами о его покаянии или примирении с Церковью. Напротив, в письме Л.Н. Толстому от 8 января 1891 года он признавался, что, находясь в таком настроении, не стал бы писать ничего подобного «Соборянам» и «Запечатлённому ангелу»[1]. Это исповедь человека, отошедшего от той веры, которую он сам когда-то так пронзительно воспевал.
Парадокс Лескова‑писателя, воспевшего православных праведников, и Лескова‑человека, увлёкшегося толстовством и отошедшего от Церкви, – это глубокая трагедия, заставляющая нас задуматься о непостоянстве человеческой души. Можно знать Правду, описывать её с необычайной художественной силой, любить русское благочестие – и при этом впасть в прелесть «ереси толстовства».
Этот печальный факт – не повод отказываться от чтения Лескова, так же как мы не отказываемся от чтения Тертуллиана, например, времён его верности Церкви. Богатство и глубина его классической прозы несомненны. Но для нас, православных христиан, он должен стать живым предостережением: даже искренний поиск Бога, не осенённый смирением и послушанием Церкви, может завести человека «на страну далече».
Как писал сам Лесков в лучшие годы своего творчества: «Разум её (веры) не созидает, а разрушает: он родит сомнения… а вера покой даёт, радость даёт…»[2]. Увы, в конце жизни он забыл эту истину.
